6 ноября. Воскресное утро. По графику стоят очередные "сутки", и вместо того, чтобы в привычный для всех выходной как следует выспаться, моя участь - вставать ни свет ни заря в целях переместить полусонное тело из домашних стен в стены своей реанимации. Радовало только то, что эти "сутки" - последние перед запланированной двухнедельной учебой в Гомеле (читаем: отдыхом), и мои надежды были на то, что последняя "вылазка" на работу пройдет спокойно и непринужденно.
И вот я покидаю пределы Гомеля, кручу баранку. Ноябрьские деньки уже начинают прошибать своими холодными утрами и вечерами, а в машине тепло. Печка отлично справляется со своими прямыми обязанностями - "пилотирую" авто с комфортом. Тают километры, ехать до работы остается все меньше и меньше. Пасмурный денек своим видом не сильно поднимает настроение, да и ощущение предстоящей рабочей возни не сулит ничего хорошего. Со среды в отделении в плане пациентов наверняка произошли перестановки, и рассчитывать на то, что лечить придется всего пару человек, явно не стоит.
Как и ожидалось, отделение забито под завязку. Набор пациентов самый разнообразный - поле для деятельности широчайшее. Быстро расправиться со своими прямыми обязанностями не получится в любом случае, ибо по утрам в отделении всегда дурдом: то родственники один за другим обрывают телефон своими расспросами, то врачи из других отделений источают град новых распоряжений, что кому и как сделать. В общем, вперед, товарищ, к труду и обороне, особенно при том, что трудиться и обороняться для реанимации - это норма жизни...
Воскресенье в той больнице, где я работаю, - закрытый день для плановых операций. Зато экстренные вполне могут возникнуть из ниоткуда и громогласно заявить о себе, причем в самый не подходящий на то момент. Утренний визит в отделение хирурга был к двум пациентам: наркоман с ножевым ранением и бабуля с весьма удручающим набором патологий, в котором на момент начала моего дежурства не было ни конкретики, ни благоприятного для жизни прогноза. Моя задача при этом всем была чрезвычайно проста: перевести наркомана в обычное отделение и добиться ясности дел с бабкой, которая выглядела, честно говоря, весьма печально. Мнение хирурга, конечно же, с моим не совпало. "Порезанного" наркомана брать под свое "крыло" он отказался, а бабулю в конце концов ждала экстренная операция по жизненным показаниям. С хирургией в нашей больнице всегда так происходит: когда с их пациентами начинают твориться не совсем хорошие вещи, в частности для реаниматологов начинается "жаркая" пора. Обязательно контрольная операция для подстраховки, обязательно реанимационный режим послеоперационного лечения. Такое заглаживание острых углов происходит с завидным постоянством, поскольку когда хирургический пациент, получающий лечение в реанимации, чувствует себя более-менее неплохо, хирургам до него нет абсолютно никакого дела. Лечится себе - пусть лечится, а реанимация всегда обеспечит надлежащий уход и наблюдение. Свистопляска начинается тогда, когда хирургический пациент грозится уйти в мир иной, а если этот пациент еще и трудоспособного возраста, то хирурги в реанимации автоматически прописываются, не вылазя оттуда часами. Скажу еще то, что они чрезвычайно хитры и изворотливы. Если случается какой-то "косяк", то эти товарищи готовы любому глотку перекусить, лишь бы только остаться не при делах. Реаниматологи в таких ситуациях выступают в роли козлов отпущения, на которых в случае чего перегоняются все стрелки и перекладываются все обвинения. Особенно бдительными и осторожными должны быть реаниматологи с малым запасом опыта в разруливании подобного рода вопросов. Все хорошо и тихо-мирно только до наступления первого косяка, а уже после этого каждый становится сугубо сам за себя.
Оценив все шансы бабули благополучно перенести операцию, я все-таки взял на себя груз ответственности дать на нее отмашку. Тут больше мной двигало обычное желание разобраться в главной причине всех бабулькиных бед, да и недостаточный спектр выполненных диагностических мероприятий потом бы сыграл злую шутку в первую очередь со мной.
И вот бабка в операционной. Грузное тело уже практически полностью готово для большого разреза, осталось лишь заинтубировать. Уже предвидя возможные трудности при выполнении этой манипуляции, мои прогнозы в конце концов оправдались полностью. Трубку проводить оказалось попросту некуда: голосовая щель очень тщательно спряталась среди других анатомических образований - все усилия найти ее успеха не приносили. Первая попытка - пищевод, вторая - пищевод, третья, четвертая, пятая... На помощь звать некого, бабуля начинает подавать признаки выхода из лекарственного "дурмана". Новая порция "выключателя", попытки засунуть трубку куда надо продолжаются. Готовый к орудованию скальпелем хирург уже заскучал и периодически зевал, облокотившись о подоконник. А между тем у меня по-прежнему ничего не выходило. В запасе был один-единственный вариант - звать эндоскописта и интубировать при помощи эндоскопа. Но пока спец приедет, бабулька уже успеет не только проснуться, но и благополучно уйти на тот свет, чего допустить я даже и не собирался. Времени на лишние телодвижения не оставалось, и я отважился-таки на еще одну, последнюю попытку интубации. Как следует пошарив в недрах глотки, чего-то, похожего на вход в гортань, найти мне опять не удалось. Уже безо всякой надежды на успех решил ткнуть трубку вслепую. И надо же - чудо свершилось! Пройдя через плотную завесу тканей кончик трубки исчез в нужном отверстии. Проверка параметров аппарата, "прослушка" легких - трубка там, где надо. Смахнув с лица капли выступившего пота, дал-таки добро на начало операции. Хирург, ваш выход. Выведенное наружу содержимое объемистого живота выглядело абсолютно безнадежным. Оценив всю обреченность увиденного, хирургу ничего не оставалось, как оставить все в прежнем виде и зашить рану. Всем стало понятно одно: что-то делать уже слишком поздно - дни пенсионерки сочтены.
Спустив горе-бабулю в реанимацию и подключив ее к дыхательному аппарату, я уже не рассчитывал на то, что она придет в себя - уж что-что, а таких чудес мне видывать еще не приходилось. Теперь мое внимание сосредоточилось на других пациентах, коих в моем отделении, мягко говоря, хватало.
Новое "насилие" над нервной системой ждать себя не заставило. Пока только что прооперированная бабуся преодолевала путь из оперблока в реанимацию, в отделение поступил годовалый ребенок. В этом возрасте детишки отличаются поражающей воображение пытливостью. Везде им надо сунуть свой нос, все нужно потрогать и попробовать на зуб и на вкус. Далеко не все родители проявляют при этом надлежащую бдительность, и из-за этого их малолетние дети подвергаются большой опасности. В данном случае родители не спрятали от своего чада склянку со столовым уксусом. Пока взрослые занимались кто чем, малыш добрался до нее и, естественно, тут же хлебнул содержимое. Ну а дальше все само собой разумеющееся: химический ожог, скорая помощь, доставка пострадавшего сорванца вместе с осоловевшей от горя матерью в больницу.
Вернувшись из оперблока, в реанимации я застал весьма пеструю картину: мать всеми силами утешает разрывающегося от крика и плача ребенка, медсестры пытаются найти в толще пухлой ручки хоть какую-нибудь вену, чтобы наладить капельницу. Чем больше неудачных попыток подколоться происходило, тем в большую ярость приходила мать. В мое отсутствие никто не удосужился выпроводить ее из отделения вон - теперь назревала серьезная нервотрепка. Съехавшая с катушек мамаша вместо того, чтобы не мешать оказывать своему сыну первую помощь, стала браниться и скандалить, ожесточенно вырывая у медсестер своего непоседливого карапуза. Что-то объяснить придурковатой девчонке было уже бесполезно - хватило времени лишь на то, чтобы оформить документы на перевод пострадавшего в Гомельскую больницу от греха подальше. Но и тут мамаша проявила чудеса вселенского идиотизма. Продолжая изрыгать потоки брани и оскорблений, она наотрез отказалась ехать в областной центр, мол, ребенку стало как бы лучше - сама справится. На самом деле ребенок заработал себе самый настоящий химический ожог по меньшей мере ротовой полости. Вполне вероятно, что агрессивная кислота, преодолев пищевод, обожгла и его. При таком раскладе дел ни о каких письменных отказах от лечения даже речи не могло быть. Между тем медсестры все никак не могли попасть в вену. Ребенок оказался пухленьким, и его тоненькие венки были надежно спрятаны под толщей подкожного жира. Становилось ясно: чем больше его будут пытаться подколоть, тем больше шанс развития грандиозного скандала со всеми вытекающими отсюда жалобами и прочими неприятностями. Кое-как уговорив мамашкину подругу все-таки дождаться машину "скорой" и все-таки отвезти ребятенка к областным специалистам, еле-еле мне удалось обуздать возникшую из ниоткуда проблему и избавиться от ребенка вместе с его пришибленной мамашей. После этого я еще долго чертыхался и скрежетал зубами по тому поводу, какими все-таки неадекватными могут становиться люди, когда либо они, либо их близкие попадают в беду. Форс-мажорные ситуации - лучший способ проверить человека на невозмутимость и хладнокровие. Если при этом его захлестывает паника, и действия становятся по своей сути абсурдными, значит тест провален.
Пришло время обеда. Правда, в рамках работы у меня по тем или иным причинам ну никак не получается постоянно блюсти принцип: "Война-войной, а обед по расписанию". Обязательно что-нибудь или кто-нибудь подкинет целую россыпь проблем, с которыми порой приходится разгребаться до самого вечера или даже позже в ущерб собственному желудку. А что бы там ни происходило, на работе есть ух как хочется. Причем аппетит начинает разыгрываться уже спустя пару часов после приезда на "сутки". И это абсолютно не зависит от того, насколько плотным оказался завтрак дома еще до отъезда на службу. Однако на сей раз мне в кои-то веки удалось пообедать вовремя. Заглушив чувство голода, я очень хотел, чтобы хоть на каких-нибудь полчаса в отделении воцарилось спокойствие. Но не тут-то было. Череда событий возжелала продолжиться...
Телефон в моей ординаторской по своей сути напоминает ящик Пандоры. Неизвестно, чем чреват очередной его звонок, кто будет на другом конце провода и чего он будет хотеть. Напрасно я полагал, что в воскресный день звонков должно быть по определению меньше - на самом деле все оказалось совершенно не так. Буквально сразу после сытного обеда относительную тишину в ординаторской разрезал телефонный звонок. На другом конце провода послышался голос заместителя главврача:
- Сергей Александрович, у вас места в реанимации есть?
- Большая напряженка с местами, - невозмутимо ответил я, заведомо понимая, что на этом разговор не закончится.
- Тут, в общем, такой-то мой родственник поступил в терапию. Ему плохо. Заберите его к себе.
- ...
Как бы то ни было, с представителями нашей администрации пререкаться - себе дороже. В то же время, из забитой под завязку реанимации переводить реально некого - все пациенты с серьезными заболеваниями, и их состояние еще не позволяет им же лечиться в обычных отделениях. Тем не менее, расчищать место для "блатного" было нужно обязательно, и это было весьма непростое решение перевести в терапевтическое отделение парнишку с еще не разрешившейся пневмонией. Переводить других стало бы воплощением явного безумства, но проигнорировать просьбу-приказ местного начальства - безумство еще большее... Такое метание между двух огней для той больницы, где я работаю, редкостью не является. Я бы даже сказал, такое происходит с постоянной регулярностью по той причине, что у местных жителей всяких родственников с избытком. Администрация больницы исключением из этого правила не является.
После произошедшей вынужденной "рокировки" череда нервотрепок на этом не закончилась. Вот мне интересно: почему на этом свете еще не перевелись запущенные идиоты? Все-таки XXI век на дворе, человечество должно хоть на какую-то долю процента поумнеть. Тем не менее, приходится регулярно иметь дело с самыми настоящими жирафами, до которых если что-то и доходит, то раза с десятого минимум. Яркий тому пример произошел под вечер того же дня. С приемного отделения прибегает запыхавшаяся санитарка с просьбой к реаниматологу подойти туда и побеседовать по телефону с родственником одной из бабулек, которая по состоянию своего здоровья "зависла" в реанимации на довольно-таки приличный срок. Данная просьба вызвала у меня удивление, мол, почему звонят в приемное, если с таким же успехом можно дозвониться напрямую в реанимацию. Телефон работает (для очистки совести даже проверил). В общем, пришлось покинуть свое отделение, дабы поговорить с тем, кто якобы не смог до меня дозвониться. На другом конце провода был мужик. По его голосу можно было сказать о нем если не все, то многое. Человек чуть постарше меня с явной наклонностью к истерическим припадкам. Разговаривал со мной он, конечно, в более-менее адекватном тоне, но если верить словам работников "приемника", не такой уж он и адекватный. Откровенно бесила эта не свойственная мужскому населению дотошность. Вопросы следовали один за другим, причем каждый новый вопрос был на порядок тупее предыдущего. Истероида явно не волновало то, что "висяк" на телефоне приемного отделения длится уже более 15 минут при том условии, что телефон общий, и мало ли, какой экстренный звонок поступит. Дабы уладить выходящую из-под контроля ситуацию, мне пришлось дать мужику номер своего мобильного и все расспросы автоматически перенаправить на себя. Если честно, незнакомцам номер своего телефона я даю только в редкий и годных на то случаях. Здесь же мера оказалась вынужденной, ибо такие граждане могут часами доколупывать медперсонал своими пустыми расспросами. Поэтому, Дамы и Господа, в отдельных своих проявлениях людской идиотизм не знает своих границ. Работать на нынешнем месте мне еще более полутора лет - то ли еще будет ой-ёй-ёй...
Насилу отвертевшись от дубинообразных родственников, я окончательно выбился из сил. Очень хотелось и есть, и спать одновременно. Время на часах было уже позднее, и я очень надеялся на то, что хоть ночь выдастся спокойной. Зря надеялся, ибо ночью меня поджидали новые суровые испытания.
Когда в реанимации умирает какой-либо пациент, на реаниматолога обрушивается фронт кропотливой бумажной работы. Оформление необходимых документов и приведение истории болезни в товарный вид практически всегда занимает в общей сложности не один час и даже не два. Свести все воедино в посмертном эпикризе порой представляется крайне сложной задачей, особенно если:
а) пациент до своей смерти пребывал в больнице долгое время;
б) пациент трудоспособного возраста, особенно если причиной его смерти послужило то, что вызовет самое пристальное внимание у правоохранительных органов и повлечет за собой многодневную череду разбирательств.
В первом случае все еще более-менее куда ни шло. Вся трудность заключается в наличии большого объема исследований, консультаций и т.п., которые непременно должны быть отражены в посмертном эпикризе. Такое "подведение итогов" в одиночку требует усидчивости, усидчивости и еще раз усидчивости.
Во втором же случае ситуация бывает сложной настолько, что без коллективного разума обойтись становится попросту невозможно. Напечатать сухую сводку данных по проведенным обследованию и лечению - это еще цветочки. Ягодки заключаются в том, как это все оформить так, чтобы у компетентных органов вопросов к врачам возникло по минимуму. Юридически врач в РБ от крупнокалиберного дула правосудия защищен максимум листом картона, и малейшая прореха в истории болезни может послужить причиной громких разборок со всеми вытекающими отсюда наказаниями.
Уставший, голодный и злой, только я собрался прилечь поспать, как последовал резкий подъем по тревоге. Прооперированная накануне бабуля перестала подавать всякие признаки жизни. Немедленно начались реанимационные мероприятия - полчаса туманных надежд на спасение измученного жизнью организма... Не добившись в итоге какого-либо положительного результата, о сне мне пришлось забыть как минимум часа на полтора-два. Дабы не сидеть на работе после своей смены над посмертным эпикризом, подобного рода дела я предпочитаю делать сразу. Уж лучше какое-то время недоспать, чем потом делать отложенную на утро работу в ущерб себе же.
Но и здесь все пошло наперекосяк. Относительную ночную тишину в ординаторской разрезал пронзительный звонок телефона. Заспанный голос медсестры приемного покоя огорошил меня новостью о том, что на подходе - человек, попавший в ДТП. Увиденное мигом мне намекнуло: "Ночью, сынок, об отдыхе можешь забыть". Пьяный в доску молодой парнишка сел за руль, за что и поплатился в полной мере. Голова залита кровью, нога сломана, таз по всей видимости тоже, по всем параметрам горе-водитель пребывал в состоянии травматического шока. И вот работа закипела. Хирург теперь из реанимации не выходил, одна за другой в парня вливались бутылки с растворами. Целая серия рентгеновских снимков подтвердила все предполагаемые опасения насчет масштаба полученных травм: переломы свода и основания черепа, сломанное ребро, бедро, тазовые кости вообще поломаны в трех местах. В общем, все говорило за то, что горе-водителя необходимо было в самые кратчайшие сроки брать на операционный стол. Давать наркоз в случае, когда пациент начинает умирать от тяжелого шока, мне еще не доводилось. Тем не менее, иного выбора у меня попросту не было. Еле-еле по ходу операции мне удалось поднять опустившееся в нули артериальное давление и благополучно под конец своей смены перевезти парнишу в реанимацию. Свою задачу я выполнил: при мне он не погиб, а уж как дальше будет - это уже меня не должно касаться и волновать. Особенно если учесть тот факт, что далее меня ожидало 2 недели учебы в Гомеле, то бишь 2 недели без привычной работы. И этому в тот день я был очень рад, поскольку прошедшие "сутки" оказались для меня самыми сложными из всех тех, что я когда-либо отрабатывал. "Кровавое" воскресенье 6 ноября наверняка запомнится мне надолго, ибо чтобы так работать в воскресный день - такого даже врагу пожелать язык не повернется.
Домой я ехал с одним лишь желанием: лечь и как следует выспаться. До выхода на новое временное место работы оставалось чуть меньше суток - времени на раскачку не оставалось. Спать, спать и еще раз спать...
Настроение: 96%
AIMP: ---
Комментариев нет:
Отправить комментарий